Примечания

137 078 подписчиков

Свежие комментарии

  • валерий
    Дык кого задержали то ? Али предполагаемых, али террористов?В Крыму задержали...
  • Марина
    Действительно, у нас в Севастополе бывает и выше температура. Сейчас почти каждый день температура на солнце выше 40,...Крымчане пережили...
  • Сергей Качкуркин
    Врут. Ей, богу, врут. По данным правительства, граждане имеют десятки триллионов рублей и прячут. Кто, где. Кто в гос...Почти 45% россиян...

Город, любимый всеми богами

Город, любимый всеми богами Страсть к женщине проходит, в лучшем случае сменяясь благодарностью, тихой нежностью, той самой дружбой, которая невозможна без грешного прошлого. Страсть к городам никогда не исчезает и никуда не девается. Писатель Владимир Гуд раскладывает на молекулы свою страсть к севастопольским улицам, площадям, домам и людям.

Страсть к городам заставляет нас, не дожидаясь отпусков бросать работу, обязательства перед коллегами, друзьями, родными и близкими, садиться на поезд и в самолет, упрашивать проводника позволить скрючиться на багажной полке служебного купе, если билетов нет. А еще можно спрятаться в стойке шасси авиалайнера и замерзнуть на высоте десять тысяч метров.

Я сознательно не употребляю слово любовь. Любить можно многие города - и при этом подолгу в них не бывать. Лично я люблю еще Минск, Великий Новгород, Калининград, Гродно и Таллин, Прагу и Вильнюс. Вспоминаю и люблю, и опять вспоминаю. Но чтобы в стойку шасси? Нет.

А вот Севастополь и Петербург – это города моей страсти. Севастополь и Петербург. И снова Севастополь.

Не забуду, как в маске и в ластах впервые нырнул в изумрудный омут Речки Детства, и в знобящей глубине, подсвеченной июльским солнцем впервые в жизни увидал стелющиеся, как в фильме Тарковского, зеленые водоросли, стайку крупной плотвы с огненными плавниками, полосатого окуня, фантастическую корягу, в которой таилась замшелая щука.

Внизу сгущалась бездна глубины, а сверху серебристой фольгой расстилалась поверхность с яркой солнечной полыньей. От восторга я открыл рот, наглотался воды и старший товарищ Мишка Пастухов, матерясь буксировал меня к берегу.

Подобные чувства я испытывал потом только здесь, глядя на полотно Рубо в севастопольской Панораме, в мемориальном комплексе «35-я батарея» и в рыбацком ялике, выходящем штилевым сентябрьским утром из створа балаклавской бухты на пронзительно синий простор. Сентябрьский штиль удивительно напоминал кисель детства, сваренный мамой из голубики.

Город, любимый всеми богами

Владимир Гуд. Здесь и далее – фото автора

А еще улицы-лестницы, с которых открываются неповторимые дали, и черепица белых домиков Корабельной стороны. Исторический бульвар с обретшим новую голову Тотлебеном. Сорящие листвой осенние вековые тополя на улице Гоголя. Пахнущая соляром и отсеками дизельных подлодок площадь Балаклавы. Приморский бульвар со знаменитым памятником, органично переходящие в море.

Цель моего эссе – не повторение известных истин, не экскурсионный путеводитель и даже не история. Писать об этом заново – все равно что в тысячный раз писать о написанном или «перепиливать опилки». Я пишу о собственных чувствах, а значит - о страсти к этим улицам, площадям, домам и людям. 

Город, любимый всеми богами

Для меня Севастополь – это чувство окна, распахнутого в ослепительно белый и синий цвета. Синее небо на горизонте неуловимо превращается в синее море. С обрыва мыса Фиолент сплошной синий простор кажется школьной доской, по которой движимый рукой невидимого ребенка, скользит белым мелком в сторону Ялты пассажирский теплоход. И еще - чувство окна, распахнутого в звенящую цикадами ночь, где листья на дворовой магнолии похожи на ласты плывущих в сумрачной глубине аквалангистов.

Город, любимый всеми богами

Чувство цвета. Оранжевое чувство фиолентовских обрывов, нагие тала купальщиков, сливающиеся оранжевым побережьем Дикой Любимовки, фиолетовые кисточки ленкоранских акаций, свинцовая глыба надвигающегося на Константиновский равелин урагана. Красные маки в траве Херсонеса кажутся следами разрывных пуль на зеленой травяной гимнастерке.

Чувство световой пыли в зной, когда солнце просеивается во дворы панельных пятиэтажек, сквозь пожухлые акации и виноградные листья. Чувство небесного душа, когда свет брызжет и сеется в море у мыса Айя сквозь набрякшую снегом или дождем грязную мешковину зимних кучевых облаков. И как бы ни хмурились небеса, к этой земле и этому морю всегда пробивается свет.

Чувство жары, когда, выходя из подъезда попадаешь в жгучую сауну, металлические гаражи во дворах кажутся раскаленными радиаторами отопления, валяются здесь же, среди пыльной полыни, разомлевшие севастопольские бродячие собаки, и до боли обжигает ступни ног галька Яшмового и Серебряного пляжей.

И когда идешь по городу со службы в прилипающих к телу полушерстяных черных флотских брюках и в стеклянной форменной рубашке с галстуком удавкой, пот катится из-под козырька фуражки на лицо, застилает взор, а навстречу сплошным потоком девушки, девушки, девушки в полупрозрачных ситцевых сарафанах, под которыми нет лифчиков.

Город, любимый всеми богами

И когда дрожит, колеблется от июльского зноя кладбищенский воздух Кальфы и новенькие надгробья кажутся новостройками города мертвых.

Чувство дома, детства и мамы в облупленных подъездах севастопольских хрущевок, где двери квартир занавешены в зной марлевыми пологами и возносятся вверх по ступенькам запахи малосольных огурчиков, свежесваренного варенья и молодого вина. И еще балконы «хрущевок», заплетенные виноградом изабеллой, и дворики частных домов на Корабельной и Северной стороне, в укромных закоулках Стрелецкой бухты – укрытые «маскировочной сетью» виноградных навесов, подсвеченные оранжевыми фонариками созревающих абрикосов, с допотопными ручными умывальниками и треснувшими зеркальцами для бритья, с резиновыми шлангами, заменяющими душ.

Чувство открытия, когда утреннее солнце согревает на площади Ушакова сваленные в кучу курсантские вещмешки и комендантский патруль рыщет неподалеку, в надежде отбить добычу от стада прибывших на корабельную стажировку курсантов, один из которых – автор этих строк. А пару дней спустя я впервые шел в потоке красивых и счастливых людей по вечно праздничной, ликующей самим фактом своего существования Большой Морской и белоснежные сталинки казались судами ошвартованными у тротуаров, и не верилось, что это обычный будний летний день, и взорвался в душе восторженный крик: «Я хочу жить в этом городе! Я буду жить в этом городе!»

Город, любимый всеми богами

Это прогулки во дворах, завешанных сохнущим бельем, по задворкам полуразрушенных лестниц и заброшенным скверам, где на парапетах порой можно обнаружить выцарапанные гвоздем на бетоне надписи вроде «Катя + Слава = Любовь. 1938 год»

Войны тогда еще не было, но многие не дожили до войны.

Город, любимый всеми богами

Война спустилась сюда душной летней ночью в 3 часа 15 минут утра рогатой морской миной на белом шелково-призрачном парашюте на тихую улочку Подгорную, где люди спали прямо у себя во дворах под кронами акаций, сирени и плодовых деревьев. Первыми убитыми в Великой Отечественной войне были севастопольцы.

Это когда возвращаешься из морских походов или командировок в полыхающие африки-азии, и видишь в утренней дымке силуэты знакомых городских зданий и памятников родного желанного города.

Это когда даже украинскую мову севастопольцы иронически заставляют служить родному городу. Гуляя по центру, вдруг натыкаешься на вывеску «Взуття на Ленiна» и усмехаешься: ну да, «Обувь на Ленина» звучало бы двусмысленно.

Чувство обновления, когда цветет над бухтой и во дворах миндаль или стремительно тает нежданный южный снег, обнажая чернеющие, как полы флотских шинелей, проталины, и спящие на площади Ластовой троллейбусы похожи на греющихся тюленей.

Чувство вечности, когда натыкаешься, среди прочих надгробий, на могильную плиту с надписью: «Медсестра Вера. 1942 год». Или бродишь по раскаленному городскому кладбищу, узнавая под кипарисами начертанные на надгробиях имена знакомых людей и вдруг ощущаешь, что снова идешь по городу, встречаешь их и здороваешься с ними.

Город, любимый всеми богами

Чувство покоя, когда одинокая чайка удаляется над морем в раскрытую взору красную книгу заката, и слышно, как ветерок колышет страницы этой книги, и как течет время по останкам керамических акведуков в древнем Херсонесе.

Чувство ожидания, когда ливень затекает с плоской крыши на площадку пятого этажа у дверей съемной квартиры, полутемный подъезд наполняется запахами влажных астр и георгин, капли барабанят по цинковым водоотливам окон, и ты греешься на маленькой кухне, включив все четыре газовые конфорки, и пытаешься писать рассказ, карауля восходящий стук девичьих каблучков, спешащей к тебе (!) после занятий.

Чувство ностальгии. По главным улицам этого города в советское время можно было гулять без обуви в белых носках, не боясь их испачкать. В кинотеатрах и общественном транспорте не было контролеров. А проступок приезжего пресекался возгласами сограждан: «Да как ты смеешь?! Это же город-герой!»

Это когда кочующие по десятилетиям бессмертные топонимы – Остряки, Камыши, Лётчики, Стрелка, Матюха, Хрюшка, Хрусталка, Кулики, Ближак, Малашка - позволяют распознать своих и вычислить чужака.

И рвется душа туда, где сумерки пахнут йодом и тюлькой пряного посола. И хочется просыпаться в квартире друга на Одесской, где Центральный рынок поутру источает вулканические запахи, гудит как трансформатор или перетруженный улей. Еще не проснувшись, вижу пластиковые бутылки с гранатовым соком, штабеля солений, специи, окорока, оплывающую жиром барабульку, молодое вино. Пространство пронизано зычными вскриками торговок, траекториями голодных ос, стуком игральных кубиков в рюмочной верхнего яруса, где проигравшийся багровый завсегдатай начинает отжиматься от пола, и буфетчица уговаривает Жорика идти домой «пока сосуды в башке не лопнули» и не прибежала сварливая жена с рисовым веником в руке. 

И тост, которым традиционно встречает меня из Петербурга мой севастопольский друг, содержит помимо прочего, фразу: «И чтоб торговки были к тебе добры!»

Город, любимый всеми богами

Чувство греха и изгнания из рая - когда в ночи с загорелой смеющейся девчонкой пьешь на балконе, увитом изабеллой, ледяной брют из бутылки с сакрально-янтарной этикеткой, попеременно передавая бутылку друг другу. Или звездным вечером под виноградным навесом обливаешь из шланга бронзовую после моря подружку, и она счастливо хохочет. И все пятизвездочные отели годы спустя будут казаться тебе примитивно-пошлыми в сравнении с грешными крымскими сумерками.

Чувство чистоты - когда с высоты фиолентовского обрыва видишь на дне, на двадцатиметровой глубине тень от надувного матраца, проплывающего внизу купальщика.

Город, любимый всеми богами

«Город, любимый всеми богами», - звонко поет о Севастополе милая девушка, именно поэтому каждый севастополец считает свой город и себя в нем центром мироздания. Попытка превратить Севастополь в Жмеринку с военно-морскими памятниками не удалась, но Севастополь никогда не смирится и с ролью заурядного областного центра.

Город, любимый всеми богами

Исключительны севастопольские девушки подобные индианкам Фенимора Купера – загорелые, простодушно «гыкающие», тренирующие свои плоские животики в нырянии с пирсов и волноломов.

Исключительны севастопольские старухи, стоявшие с красными стягами у Графской пристани в период украинского лихолетья, собирающие подписи за возвращение в почивший СССР, моралистки и ханжи, плюющие вслед полуобнаженным красоткам и дерущие с отдыхающих втридорога за душные панельные однушки с тараканами и пыльными коврами.

Однако и те, и другие ради России вышли на улицы вместе с мужчинами – митинговали, зябли в пикетах, рисковали собой на первых стихийных блокпостах.

«У нас даже бляди вышли на бастионы!» - гордо заявил мне редактор местного издания, и в тот же миг увиделась женщина-Франция: бесстрашная, с нагой грудью на баррикадах Первой Республики.

Город, любимый всеми богами

Чувство тревоги, когда зарождается в бухте непогода и волны проступают под синей майкой штилевого моря, как острые лопатки бегунов, и луна  над рубками боевых кораблей кажется в полнолуние колоколом громкого боя, и столетнее дерево прослушивает землю Тавриды фонендоскопом раздвоенного ствола, и гнутся, и скрипят старческими суставами под осенним ветром старые кипарисы, и время скручивает морским канатом красную древесину вековых можжевельников, и предупреждающе ревут в густом тумане морские буксиры.

И когда уезжаешь в ночь последним катером из освещенного центра города на растворившуюся в черной ночи Северную сторону, где редкие тусклые фонари освещают лишь сами себя, и сам катер кажется прилип к густой тёмной воде и уже никогда не причалит к берегу.

Чувство сопричастности, когда звучат куранты с башни Матросского клуба: «Леген-дар-ный Севасто-поль! Непри-ступ-ный для врагов!» Не могу описать, что творится в душе под этот перезвон. До сих пор как впервые.

Город, любимый всеми богами

Мне рассказали: знаменитый композитор, блаженствуя в своей московской квартире любил приговаривать нечто вроде: «А ведь приятно осознавать, что где-то у чёрта на куличках ежечасно звучит твоя музыка!»

Но когда рыбацкий ялик скользит по балаклавской бухте мимо дачи Куприна, когда восходишь по ступеням к монументам с бессмертными фразами: «Потомству в пример», «Отстаивайте же Севастополь», завораживаешься панорамой Рубо или плачешь в пантеоне 35-й береговой батареи - ощущаешь себя не с краю, а в центре чего-то великого и вечного. Может быть это и есть центр загадочной русской души?

И когда движешься, течешь солнечным майским утром в людском потоке по проспекту Нахимова, ощущая себя каплей, молекулой могучего океана Счастья, Памяти и Скорби.

И когда чувствуешь себя винтиком огромного слаженного механизма с емким названием ФЛОТ, а уволившись в запас вдруг ощущаешь, что ты беззащитен, как садовая улитка потерявшая раковину. А ведь надо во имя чего-то жить, и вот уже сдавливает грудь неведомым доселе прессом, и жена вызывает неотложку, и доктор хмурится над кардиограммой, приговаривая: «Недолго живут флотские отставники».

И чувство всепроникающего флотского юмора, когда в разгаре девяностых застал адмирала за чтением бестселлера «Как перестать беспокоиться и начать жить», и адмирал возвышенно объяснил, что всем нам пришла пора «жить по Карнеги». А спустя неделю тот же адмирал, матерясь, лупил культовой книжкой по башке вороватого мичмана, начальника матросской столовой. Мы всегда будем жить по-своему.

Чувство России. Для меня, лейтенанта с ленинградским образованием и мировоззрением, было шоком прочитать на этикетке в севастопольском универмаге: «Пiджак чоловiчий». Я спросил у продавца, а разве бывают пиджаки не человечьи, и услышал в ответ: не обращайте внимания, это все «от Украины», где мужчина – «чоловiк», а женщина – «жiнка». То есть жiнка - не чоловiк, получается? Но это мы, севастопольцы, вынуждены терпеть до поры. 

Город, любимый всеми богами

Чувство боли, когда ржавыми клубнями прорастают и всходят из севастопольской земли осколки снарядов и авиабомб, когда маститый литературовед восклицает: «Как можно писать лирику в Крыму, где Манштейн с одной своей армией разбил наши четыре, где закопаны по балкам кости русской интеллигенции, выкошенной большевистскими пулеметами?» Но ведь лежит же в земле Братского кладбища на Северной стороне майор Житомирского пехотного полка Абаза, сочинивший романс «Утро туманное, утро седое…»  И кто-то должен продолжить. Кто-то из нынешних нас.

Чувство самих себя. Севастопольские мужчины. Они как муж моей коллеги, который нервно курил на кухне, слушая по телеку вопли ворвавшихся в Верховную Раду бандеровцев, а потом вышел во двор за глотком чистого воздуха и встретил там соседей. И из соседних домов тоже выходили люди. А потом все они поехали в центр города, людские ручейки сливались в бурные потоки, и общественного транспорта уже не хватало, чтобы вывезти из спальных районов всех желающих. К полуночи площадь Нахимова не вмещала восставших горожан, а к утру в Севастополе было новое правительство. Севастопольцы терпели многое, но терпеть фашизм не стали ни минуты. Это - тем, кто твердит об аннексии и оккупации.

Город, любимый всеми богами

Чувство недоумения. Тот, кто задает крымчанам нелепый вопрос, где им лучше жилось, на Украине или в России, в лучшем случае лукавит, сознательно умалчивая, что прежней Украины нет и больше не будет. Мир стал другим и живет дурными предчувствиями. 

Город, любимый всеми богами

«Знаешь, а ведь у нас до сих пор нет России, такой, о которой мы мечтали в 2014 году», - говорит мне севастопольский друг, талантливый журналист. «А что же есть?», - спрашиваю я и слышу в ответ: «Немножко СССР, немножко девяностых, немножко Украины, немножко Абхазии и немножко Гондураса. И еще чего угодно - только не той России, к которой вы привыкли в Петербурге, в Москве, в Новосибирске. Мы наивно полагали, что Севастополь станет тем самым сияющим локомотивом, который потащит за собой страну в светлое будущее, но мутной рекой в город хлынули варяги-бюрократы, «ловцы счастья и чинов», авантюристы всех мастей, шарлатаны и бомжи, разбавляя неповторимую севастопольскую романтику и ментальность, как мутный пресный речной поток, разбавляет и подменяет собой чистейший морской залив»

Город, любимый всеми богами

Но удивительное дело – минувшие эпохи в Севастополе никуда не исчезают. Они приходят, впитываются в этот город и остаются надолго, как бы выветриваясь веками из оранжевых обрывов Фиолента, из ракушечников, из белого инкерманского камня.

Источник ➝

Картина дня

))}
Loading...
наверх